Lead and Aether (lead_and_aether) wrote,
Lead and Aether
lead_and_aether

Вдох/ в ы д о х + дождь/дождь

=========
ВДОХ/ВЫДОХ
=========

Я задерживаю дыхание и смотрю на часы. Минута до коллапса.

Наша жизнь начинается с пустоты. C жужжащего ослепительно-белого света; с холодного и равнодушного лица. Что для нас рождение, для Бога — всего лишь работа. Плоский перевёрнутый мир внизу покрыт кафелем… или цветными квадратами разделённой земли.
Творец подрезает нам крылья и шлепком между лопаток выбрасывает из стерильного Эдема — прочь в зловонное существование. Первый вдох, и человек заходится в крике, от которого Бог недовольно морщится. Хлопает дверь.

И вся наша последующая жизнь — тоже ничто.

Мы давно стали людьми с общим пульсом, с одним биением в висках на всех. Ритм — наш бог, играющий на дудке; серое братство скользит по улицам и заливает подземку. Отражение в полированных ботинках — вот и весь мир. Одинаковые лица ничего не выражают, за бритыми щеками и крашеными в кармин губами — острые зубы хищников. Хочется покрыться чёрной коркой с ядовитыми шипами, чтобы никто из соседей не решил попробовать, какой ты мягкий внутри.

Ржавчина на поручнях отступила перед скользящими прикосновениями тысяч ладоней — вниз, вниз, вниз — от дождя до дождя. Замкнутый контур, красный проводок к синему, скрутка и изолента.

Я (как всегда) опаздываю, спешу, прыгаю через лужи, но быстро выдыхаюсь. Говорят, можно как-то управлять своим дыханием, чтобы бежать не уставая. На каждый четвёртый шаг, или на третий… Бежишь, как машина, вдох/выдох, открыть-закрыть, ку-клукс. Но ничего не получается, и уже через несколько минут мне кажется, что в лёгкие налили кислоты. Альвеолы лопаются и едкая дрянь захлёстывает горло.

Я выскакиваю на Бакстера неожиданно. Он стоит, примёрзнув к стене, слившись с ней и став частью здания, как трансформаторная будка. Под его серым пальто — надёжная броня из равнодушия. Он мог бы подать мне знак, протянуть руку, отругать за опоздание, но ничего этого не делает. Никогда. Просто обращает на меня чёрные очки и незаметным движением отталкивается от стены. Похоже на расстыковку шаттлов в вакууме.

Дождь стынет на стекле витрины дистиллированной росой. Гудит электричество, питающее здание; ещё встречаются люди, которые чувствуют его кишками и могут провести по следу похороненного в асфальте кабеля, как лозоходцы по водной жиле.

Бакстер молчит. Я всегда думал, что к такому имени лучше подошёл бы совсем другой человек, кто-нибудь из прошлого, из комиксов, работник старых доков — обязательно большой, здоровый, с рыжей бородой и в пропахшей рыбой и машинным маслом одежде. А мой покупатель высок, прям, как палка, и эмоционально стерилен. Он продолжает глазеть на меня изогнутыми стёклами очков-консервов. Спорю, настоящих глаз у него нет, а если есть, то они ему не нужны. Эти очки придумал один из трусов, что не любят смотреть в глаза. По чёрным зеркалам текут отражения облаков, как мысли об осени.

Бакстер требовательно протягивает мне раскрытую ладонь. Он весь затянут в синтетическую ткань, но перчатки у него кожаные. Я отдаю ему ключ.

Мне приходится делать для Бакстера кукол. Когда готова очередная, я ищу его по городу и передаю ключ от камеры хранения. Эскизы и материалы (мягкий пластик, хирургическая нить) получаю разными путями, их для меня выбирает кто-то другой. Наверное, перед ним в цепи ещё кто-то, да и Бакстером конвейер с распределением обязанностей не заканчивается. Никто не видит всей картины. Second-hand догадки — засалившиеся, но со следами отбеливателя. Кубики со стёртым рисунком, что передают от человека к человеку — так быстро, что каждый успевает увидеть только кусочек мозаики на одной из граней.

Бакстер держит хромированный ключ на ладони и оглядывается по сторонам. Пар вырывается изо рта, но люди-крысы огибают нас, текут по своим делам. Наверное, он выбрал это место потому, что у нас под ногами решётка водостока, и если наклонить ладонь, то ключ соскользнёт прямо туда, звякнет о прутья и никто никогда не найдёт содержимого индивидуальной ячейки на вокзале. Через неделю, месяц, год — не знаю, невостребованную куклу выгребут из металлического ящика и сожгут. И всё. Конец истории. Я выйду из этой игры.

Можно было бы проследить за Бакстером, куда он пойдёт и как поступит с куклой, но я знаю, что стоит мне сделать за ним хоть шаг, и он развернётся, достав из под своей серой сутаны здоровенную пушку с тупым тяжёлым носом. Мне останется только смущённо посмотреть вниз, на скоростные, словно несущиеся на перемотке ручьи, ещё раз заглянуть в чёрный зрачок (чёрную дыру — такая запросто слопает твою жизнь) Бакстерова пистолета и повернуть назад. Прошлёпать по кипящим от дождя лужам к кафе и уткнуться в гарантированную чашку. Это моя страховка, выходное пособие, не знаю, как ещё назвать. Лучше долго не сидеть, привыкаешь к полированному металлу и холодному пластику. Надо идти.

В туалете кафе голубоватый озон или жёлтый аммиак — в зависимости от района; едкое дезинфицирующее мыло, запах которого не отмыть от рук. Гладкий фаянс, колотые кромки и вода, что смывает кровь в канализационную глотку.

Я возвращаюсь в зал, стряхивая воду с рук на пол, иду между столиками, стараясь не смотреть по сторонам. Половина здешних — такие же жертвы потомственной лоботомии, как Бакстер. Одежда, совесть, небо, асфальт — одного цвета. Пар изо рта, тонкие кожаные перчатки и синтетическая ткань, бесконечные фальшивки. Есть и другие, но… они боятся, а трусливое бунтарство (как закрытый одеждой пирсинг) скоро перестаёт быть правдой. Люди мечутся внутри себя — от стены до стены, кричат в звукоизоляцию; большинство так и умирает, под кирпичными грудами нерастраченных листовок. Готы в строгих костюмах, ждущие своей ласковой эвтаназии, от которой в глазах умерших застывает не успевшая вырваться наружу боль. Их ночные вечеринки пульсируют инфразвуком, но потом — необъявленный комендантский час; на память остаются ряды крестиков в календаре. Каждый зачёркнутый день — шаг к крематорию.

Я снова сажусь на своё место. Не знаю зачем. С моих рук на серый пластик капает вода, а обутые в тяжёлые башмаки ноги напряжены. За окном идёт дождь. Я смотрю в стриженый затылок клерка, что сидит передо мной. Я знаю, он говорит со своей женщиной — видно, как он прожёвывает модные названия: совместное владение, тёмные, но безопасные подземные гаражи. Кредит, счёт, скидка — одно сменяет другое. Я повторяю за ним: большой гидравлический пресс рециклинга, вдавливающий в вас ваши же отходы. Совесть с тефлоновым покрытием, 100% индульгенция. Запахи и одежда сезона, искусственные цветы на проволоке и без неё; ароматический бензин — Chanel, слегка отдающая отравой. Я наблюдаю, как движутся его скулы, и вдруг замечаю сразу над ухом, у линии роста волос, маленький аккуратный стежок. Прозрачная нить, крестиком стягивающая шов. Стежок, сделанный моими руками.

Патент, приговор, печать, удар молотком — следующий! Распределение обязанностей, конвейер, отбраковка.

Наша жизнь завершается ничем.

Я кажусь тебе странным, знаю. Мысли наползают друг на друга и легко потерять логику. Извини, уже нет времени. Я много его потратил зря, прежде чем узнал, что где-то там, глубоко, рядом с сердцем — "выход". Вывеска с аргоновой трубкой, который год привычно жужжащей и дёргаными вспышками кромсающей стоп-кадры из жизни. В её свете — этот самый "выход". Судорожный высоковольтный экстаз. Всё, что осталось во мне от Бога, от его белоснежного рая.
В самые чёрные дни своей жизни вспоминай его.
Время бежит по кругу от стрелки часов, блеклые цифры на экране цвета хаки тают и норовят вцепиться в собственный хвост. Опилки, клеевая оболочка, гарь контактов. Никакой злости, никакой обиды.
Секунда. Прощай.
EOF





==========
ДОЖДЬ/ДОЖДЬ
==========

Двенадцать дней. Дождь без конца, дождь ради дождя.
Я сижу на краю тротуара, на бордюре, закрыв лицо руками. Дождь льётся уже целую вечность, долбит по голове с остервенением, словно хочет меня утопить. Если я уберу руки от лица, то вода поднимется от асфальта, зальёт горло, хлынет в подъезды домов, вынесет на улицу весь скарб горожан, и вместе с ним я поплыву к далёкому морю.
Туммммм. Удар сгибает меня пополам, я вижу, как капли падают слева направо, как слева клубится небо, а справа команда ремонтников качает зелёный дым из канализационной шахты. Все они в респираторах, кроме одного: он копается в брюхе ассенизационного транспорта, глотая воздух широко открытым ртом, будто стоит под душем. Смотрю, но на память приходит только машина, высосавшая душу из холодной супруги пожарника. Ей всего лишь хотелось поспать, ей всего лишь было безразлично. Или ей надоел запах керосина?
Между ними и мной, у спуска в подземку сидит попрошайка. Сидит, вытянув сломанные ноги, уже который час впустую; мимо него спешит только вода, ни один человек не пытается её обогнать. Нищий беспокойно ёрзает в прозрачном дождевике, выглядывает сначала направо, потом налево — на улице нет никого, кроме него, меня, ассенизаторов и полумёртвого проповедника. Идёт дождь. Проповедник читает сегодняшнюю притчу в седьмой раз. Плохая связь с базой, святой голос сбивается на белый шум, теряет слова и смысл. Помехи и вода на диффузоре режут Писание лучше ножниц Великого Цензора.
За их спинами — загородка из гофрированного железа под слоем цинка и нитрокраски.
Туммммм. По позвоночнику пробегает дрожь, отданная земле и асфальту рельсами, на которых тормозит состав. Прибыл бесценный груз, что спустя тысячелетия достанется детям будущих поколений обедневшим всего на половину. Мертвецы должны гордиться, что лежат рядом со славной добычей. Семена цветов на курганах обретут неведомую силу и их ростки довершат триумф Дарвина.
Туммммм. Слышу, как швартуется корабль. Гудят натянутые тросы. Забывшие родной язык обезьянки вернулись из-за сумеречного моря, привезя с собой золотые украшения и храмовые статуи.
Не могу больше. Не могу. Надо цепляться за то, что вижу вокруг.
Загородка… из оцинкованного железа. Кто-то расписал её краской, изобразил Спасителя. Узнаю его без подсказки — строители прошили листы жести проволокой, и завяленный на кресте пророк получил венец из колючки. Дождь всё идёт. Неоновые лампы захлёбываются, внутри тонких стеклянных трубок выпала роса. На рекламных плакатах потекла краска и офсетные фотомодели теперь походят на зарёванных шлюх. Я дышу водяным аэрозолем, тонкой пылью дождя, летящей с крыш. Боюсь выходить на свет, ведь люди могут заметить плесень на коже.
Туммммм. Дождь забивает сваю мне в темя. Предел. Иорр-убийца-людей созывает армию. Пальцы всё ближе к глазницам.
Туммммм.
И тут я чувствую запах водоотталкивающего крема.
Гость стоит передо надо мной — меньше чем в шаге, посреди потока, и почему-то совсем не боится утонуть в городской реке. На нём чёрные тяжёлые сапоги на толстой подошве, кожаные штаны, из-под косухи торчит тёплая клетчатая рубашка, промокшая насквозь. Он шумно дышит, отфыркиваясь, выдыхая брызги бычьими ноздрями. Голова большая, грубые черты лица достойны более честных времён; с заплетенной в косицу бороды стекает вода. Я вспоминаю имя: Бафомет.
Да, я готов назвать тебя богом даже на дыбе.
Друг торгует счастливой иллюзорностью для таких, как я. Хочет спасти меня сегодня.
Он протягивает мне пластиковый пакетик, коповский, для вещественных доказательств, в котором лежит что-то тёмное и маленькое. Капли воды мешают рассмотреть. Мы знаем — он и я, другим дела нет. Остановить метроном копера.
Пока я смотрю на сотню своих отражений в капельных линзах, пока моя рука шарит в кармане, пытаясь найти деньги среди связок музейных ключей, пока дождь пригибает мою голову к асфальту, Бафомет разворачивается и уходит, разбрызгивая воду тяжёлыми копытами.
Теперь мне нужно в тепло. Где над головой будет крыша, где можно вкусить все блага анестезии.
Я заползаю под загнутый кусок железа, прислоняюсь к телефонной будке, пытаюсь открыть пакетик. Пальцы дрожат, к тому ещё начинает трястись голова, словно я затылком выбиваю морзянку. Джаз-бэнд Паркинсона. Какое прекрасное, антикварное, уникально изношенное тело.
Туммммм! Пакетик лопается по шву, я рывком поднимаюсь на ноги, пальцами левой руки скребу запястье правой, ищу пуговицу, которой давно нет, и вдруг понимаю, что Баф меня кинул.
Я стою рядом с будкой, сжимая в руке карточку. Телефонную карту, билет-в-одну-сторону.
Будь ты проклят, придурок. Карточка меня не спасёт.
К дьяволу прощение! Я подбираю из потока бутылку и бросаю в нарисованное лицо на той стороне. Нищий подскакивает на руках, отворачиваясь от дождя осколков. Проповедник, не замолкая, начинает искать меня двустволкой линз.
Туммммм! Приходит отдача, я почти вдыхаю пороховой дым. Дробинки плывут сквозь стекловидное тело, как перелётные птицы. Когда боль отступает хоть на секунду, когда удается разогнуться — мне хорошо. Я пошутил, слышишь! Сейчас мне хорошо. Мне всегда хорошо, когда мне не плохо.
С сусальных ликов слезает позолота; под глазами у мадонн синяки. Это — распад. Атомы покидают насиженные места и ложатся в дрейф. Воздух становится гуще, а материя — жиже. Назовём это глобальной эрозией. Щёлк!
В последнюю секунду голос проповедника фальшивит, взвиваясь в ноты, которые динамик тянет неуверенно — и пропадает. Эхо псалмов смывает волнами статики на забытое апостолами побережье. Океан помех накатывает на Иова в субтитрах, линия рвётся. Глаза, видевшие душу насквозь, скручиваются в яркую точку и гаснут.
Вдали (внутри?) заводят мощный мотор.
Туммммм! Боль взрывается в кровавой каше мозга глубинным зарядом. Я заваливаюсь на колени, карточка выскальзывает из пальцев и падает, пролетая перед глазами как лезвие гильотины. Рельефные символы, шифр, понятный только людям. Слишком сложно для тех, у кого шокер с метрономом в голове. Звонок меня не спасёт. Промежутки между ударами всё короче, счёт пошёл на часы.
Моя кровь сходит с ума, дёргается в чашечке Петри под раскаленной иглой, танцует дервишем, а я валяюсь, сдирая кожу со лба об асфальт, и смотрю, как телефонная карта медленно плывёт прочь.
Отлив.
Ловлю карточку в луже и смотрю ещё раз. Оплаченный звонок. Телефон и имя абонента. Её зовут Венера. Баф дал мне восемнадцать цифр, чтобы позвонить Венере.
Узнаю, где живёт. Приду к дверям, а когда она откроет, толкну в прихожую, собью с ног, навалюсь сверху, крепко-крепко, со всей любовью, на которую способно человечество, прижму к груди, пускай задыхается в моих объятьях, как чёртов псих под подушкой.
Зачем-зачем-зачем. Успеть придумать ответ до того, как копер опустится снова.
Металлические кнопки телефонного аппарата. Я — как шаолиньский монах, протыкающий пальцем стену.
Гудки — пощёчина, отдернутая рука, закрытая дверь. С кем ты говоришь сейчас, Венера? Перезвонить…
Туммммм!
Я не вижу ничего, кроме жужжащего света.
Машина ассенизаторов трогается с места, мягко разминая шины. Лопаются пузыри на лужах; решётка радиатора заглатывает водяную пыль. Попрошайка пытается убрать свои чёртовы ноги подальше с проезжей части, но его сзади подпирает туша мёртвого проповедника. Нет связи с базой, молчит каноно-суфлёр. Нет связи, нет благословения марионетке, нет земли обетованной, нет энергии в сервомоторах. Нет движения, а значит, нищий остаётся один на один с машиной говновозов. Приземистый транспорт поворачивает, начиная скользить. Нищий должен жить! Колёса визжат по мокрому асфальту, огромная бочка, стравливая излишки миазм через клапан на самом верху, выезжает на пешеходную полосу. Диплодок в страхе сбился с тропы. Я вижу сквозь мокрое стекло водителя; он без респиратора, волосы липнут к испуганному лицу. Сразу под подбородком мечутся белые руки, сменяя друг друга; водитель пытается выровнять машину. Всё ближе к моей телефонной будке.
Прости, Баф. Не успел.
Тумммммм!



Creative Commons License
This work is licensed under a Creative Commons Attribution-No Derivative Works 3.0 Unported License.
Tags: 12 дождливых дней, литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments